Мы едем по Северной Монголии. Наш путь лежит по горной стране Хангай, от перевала до перевала. А над Хангаем идут дожди, идут три дня и три ночи, и кажется, не будет им конца. Тяжелые тучи закрыли от нас все, машина наша — как маленькая песчинка среди моря гор, хребтов, вершин. Чем выше поднимаемся по этому огромному и величественному краю, тем суровее становится небо. К вечеру оно сыплет на нас хлопья снега, хотя еще середина августа. Каково же было древнему обитателю…
Поздравляем всех читателей нашего журнала со светлым праздником Христового Воскресения, пусть радостная и праздничная атмосфера царит в вашем доме, а в сердце поселится настоящая Весна — извечный символ возрождения
На протяжении всей своей истории — времен борьбы, упадка и возрождения — соборная церковь была величественным выражением католического христианства. Хоть она и претерпела значительных изменений на протяжении веков, все же остается верной своей первоначальной цели — собирать вокруг священнослужителя тех, кто исповедует эту веру. В начале своего существования соборная церковь называлась «еклезия» (по-гречески — «собирать, созывать ассамблею»). Именно там священник служил литургию, во время которой хлеб и вино превращались в кровь и тело Христа, Сына Божьего, который пришел на землю,…
В основе стыда и совести — представления о морали, о той общей правде, на которой держится все. Но ребенок сначала воспринимает не общечеловеческую высшую мораль, а групповую мораль близких и уважаемых им людей, мораль «эталонной группы», как говорят социологи, то есть мораль той группы людей, к которой человек хотел бы принадлежать, в которой он хотел бы быть своим, в которой он находит защиту. С точки зрения высокой морали стыдно воровать, а с точки зрения сельских ребятишек бывает стыдно не залезть…
Когда ребенок рождается, он делает первый вдох, и точно так же окунается он в нравственную атмосферу, его окружающую, и будет ею дышать до конца жизни. Из нее, из общественной атмосферы, вбирает он представления о том, что есть ложь, а что — правда, что хорошо, а что дурно. Из нее, из этой атмосферы, какой бы она ни была, вбирает он представления о правде в человеческих отношениях, о справедливости.
Заметно изменяется в эту эпоху и роль окна в архитектуре здания. В средние века расположение окон на фасаде нередко оказывалось прихотливым, лишенным симметрии, как будто случайным. Какой бы выразительной ни казалась нам эта живописная асимметрия, все-таки положение и форма окон определялись здесь на самом деле не внешней композицией фасада, а внутренним устройством здания, необходимостью дать больше света одним помещениям и скупо осветить другие. По ритму окон, больших и маленьких, расположенных на разной высоте, собранных группами или раскиданных поодиночке, легко читалось…
Начать, видимо, нужно с того, что когда-то окон не было. Архитектура родилась из потребности отгораживаться, отделять. Стены и крыша — первооснова архитектуры — разделили пространство на две резко не равные и противоположные по свойствам части. Мир внутренний — ограниченный и замкнутый, примененный к нашим масштабам и потребностям, удобный, защищенный от врагов и от стихий. Мир внешний — несоизмеримый с человеком, бесконечный и бесформенный, открытый опасностям.
Химеры Нотр-Дам напоминают о нетождественности элементов бытия, об их суверенности, о том, что полное подчинение элементов включающей их системе, полное подчинение целому, полный и последовательный средневековый реализм в духе Платона и все его позднейшие модификации лишают общие понятия физической содержательности. А полное неподчинение, полная автономия локальных элементов?
В Париже и кристаллизованное в материальных памятниках прошлое культуры, и субъективное культурное наследство — особенности нравов, традиций, мышления и психологии, делающие прошлое настоящим,— отличаются глубокой связью, интенсивным взаимодействием разума и эмоции, сущего и должного, истины и добра, истины и красоты.
В те дни, о которых сейчас вспоминаю, я работал в Парижской Национальной библиотеке, где читал труды великих мыслителей XVII века, позднейших авторов и современных философов и физиков. А по утрам бродил по улицам Латинского квартала, по набережным левого берега и Сите, вдоль Лувра и чаще всего вокруг Нотр-Дам, записывая почти все, что приходило в голову. То, что я читал, помогало видеть Париж, а то, что видел, помогало понять прочитанное.